Слово о косяках и промахах великого князя
Дмитрия Ивановича, рекомаго Донского

Иван Красный умер в 1359 году, оставив девятилетнего Дмитрия и его брата. В тот же год в Орде со смертью Бердибека началась «великая замятня»: за три года там переменилось больше ханов, чем прежде за тридцать лет. Великое княжение Владимирское, которое Москва держала уже тридцать лет, отдали нижегородско‑суздальским князьям — и отдали не по слабости Москвы, а потому что в Орде не стало твёрдой руки, на которую московские послы умели опереться.

Ярлык вернулся к Москве не по праву и не по старшинству: в 1362 году его выдал Дмитрию темник Мамай, управлявший от имени подставного хана Абдуллы, — то есть первый успех князя был дачей западной части распадающейся Орды, а не плодом собственной силы. Суздальского князя Дмитрия Константиновича московская рать выгнала из Переяславля и Владимира силой; мир с ним был скреплён не договором, а браком: Дмитрий Иванович взял его дочь Евдокию.

Урок эпохи: начал князь не с силы, а с чужих решений. Кто сидит на столе мальчиком, тот до тридцати лет отыгрывает то, что за него проиграли.

В 1365 году Москва выгорела вся: пожар по прозвищу Всесвятский за два часа взял Кремль, посад, Загородье и Заречье. Ответом стало каменное строительство — и в 1367 году на месте дубовых стен встал белокаменный Кремль, первая каменная крепость Северо‑Восточной Руси.

Дело славное — и дорогое, как мало что в тот век. Белый камень везли за сотни вёрст по Мясницкой дороге, а ломка, тёска, известь, возка и работные люди ложились на тех, кто черна, — на всё тяглое население княжества. Именно после этих лет дань, которую Москва собирала в Орду, стала собираться строже и полнее: казна на стену и казна на выход пришли из одного кармана.

И ещё одна убыль той же поры: в лето 1365‑е случился «великий мор» — чума, приходившая на Русь волнами с 1352 года и уносившая ровно тех, кто платит и служит.

В 1368 году в Твери сел Михаил Александрович Микулинский, выгнав своего дядю Василия Кашинского. Москва держала Тверь в подчинении с 1327 года и влезла в чужую родовую ссору — но не победила, а зажгла: Михаил пошёл под руку Ольгерда, великого князя литовского, своего родственника.

1368 год — первый приступ Ольгерда: московская рать разбита на Тростне, в Москве гибнет воевода Дмитрий Минин, Ольгерд стоит под стенами нового Кремля три дня и уходит. 1370 год — второй приступ, стояние под Москвой восемь дней. 1372 год — третий поход, окончившийся Любутским миром. Итог четырёхлетней войны с Москвы — ничего: Михаил остался в Твери, Ягайловы и Ольгердовы связи укрепились, а владимирский ярлык в 1370 году Мамай выдал Михаилу Тверскому, а не Москве, и Дмитрий отказался его принять лишь по силе: «к ярлыку не еду, Михаила на княжение в землю Владимирскую не пущу».

В 1371 году Дмитрий заключил с Мамаем прямое соглашение: ярлык на великое княжение — Москве, а размер дани — «ниже, чем при Узбеке и Джанибеке». Внешне это разумная экономия. По существу — дальновидно повторяемое подчинение: Москва явилась к темнику со своей казной и своей просьбой, признав тем самым, что право на стол покупают на том берегу.

Там же, в Орде, Дмитрий выкупил за 10 тысяч рублей находившегося в заложниках тверского княжича. Сумма — по тем временам годовой выход целой области. Эти 10 тысяч потом стало принято вспоминать со смехом: одно освобождение одного княжича стоит как весь военный бюджет года.

В 1371 году Дмитрий Иванович послал войско на Рязань воеводой Дмитрием Боброком: рязанская рать разбита при Скорнищеве, Олег Иванович выгнан из своего стола, в Рязани посажен московский ставленник Владимир Дмитриевич. Через год Олег вернулся и в Любутском договоре уже упоминается в союзе с Москвой — то есть вывести Рязань из игры не удалось ни на год.

И обернулось это так, как оборачивается всегда. Первый удар Мамая в 1373 году пошёл по Рязанской земле, а не по московской. В 1377 году разорён Нижний Новгород, затем — снова Рязань. В 1379 году Мамай опять разоряет Рязанщину. Рязанский край за десять лет был пройден ордынской конницей трижды; московская земля за те же годы — ни разу.

И во время Куликовской битвы, как уверяет большинство источников (и уж во всяком случае по мнению Дмитрия) рязанский князь шёл на соединение с Ягайло, за что после 1380 года вновь был изгнан из Рязани — с московской ратью — за грабёж обозов.

Через год после того, как Дмитрий сам дал отвод ярлыку из рук Мамая, Мамай выдал ярлык Твери. Ответ Москвы — соединённый поход Северо‑Восточной Руси, смолян и, что важнее, с ордынским отрядом в составе. Летопись об этом говорит скупо, но историки согласны: великий князь, через несколько лет выехавший на Куликово поле против Орды, в 1375 году осаждал Тверь, имея в своём войске ордынцев. Тверь капитулировала, Михаил признал себя «младшим братом», отказался от Кашина и от ярлыка.

Победа? Победа. Но что это было, если не повторение того, что в 1327 году сделал Калита с Шевкалом, — свести чужую руку на своего? Дмитрий велел Твери выйти из союза с Литвой тем же приёмом, которым Орда брала Москву изнутри.

В 1376 году Дмитрий послал на Волжскую Булгарию войско во главе с Боброком. Царь булгарский согласился на мир: с мамаевых ставленников взяли откуп в 5 000 рублей (по другим спискам — 3 000), а в Булгаре посадили русских таможенников. Летопись записала это победой.

Но выход из этой победы был такой: вместо ордынской угрозы с востока — договор о пошлинах и откуп. Купили торговлю, а не сняли угрозу. Через год все торговые выгоды, полученные в Булгаре, были сполна оплачены на Пьяне.

Худшее дело этого княжения. Московско‑суздальское войско выступило на восточные рубежи и встало на стоянке на реке Пьяне. Летописная повесть говорит прямо: воеводы и ратники «взложиша на себе брони своя» — то есть брони сняли, доспехи свалили на телеги, медленно ели, пили и хвастались будущей победой; воевода Боброк и князья предупреждали о близости татар, но их не послушали. Отряд мурзы Арапши провёл конницу вброд, ударил на спящий стан и разнёс его целиком; воеводы погибли.

Дальше — то, что оплатили другие: татары разорили Нижний Новгород, потом Рязань. На Пьяне погиб не только цвет московского войска, но и вся надежда Суздальско‑Нижегородского княжества на собственную силу; между Москвой и Ордой встала выжженная полоса. И в чем признаться честно: на Пьяне не был ни Дмитрий, ни воеводы, которые не послушали предупреждений. Он послал войско, а не вывел его.

В 1378 году умер митрополит Алексий. Константинополь ещё в 1375 году поставил на Русь митрополитом Киприана — с расчётом, что он и займёт кафедру после Алексия. Дмитрий Иванович Киприана не принял: «по дороге в Москву Киприан и его свита были остановлены и в грубой форме выпровождены из московских пределов». Киприан в ответ проклял всех, кто был причастен к его бесчестью, — посланием от 23 июня 1378 года Сергию Радонежскому и Феодору Симоновскому.

Своим митрополитом князь хотел видеть духовника Митяя — и вынудил его постричься в монахи и занять архимандрию. Митяй доехал до Константинополя и умер на виду у Царьграда; его спутники «избрали» митрополитом Пимена, который был поставлен патриархом не по воле Москвы. Раздор шёл семь лет. И закончился он тем, что в 1381 году Киприан приехал в Москву всё-таки — а уже в 1382‑м, после Тохтамыша, Дмитрий снова его выгнал и опять завёл разговор о своей митрополии. Церковь впервые выступала не миротворцем, а козырной картой в руках Москвы — и для этого ей пришлось пройти через проклятие.

Куликовская битва — победа без оговорок, и отнять её у него нечем. Дмитрий Иванович сделал то, чего до него не делал никто: вывел соединённые силы Северо‑Восточной Руси за Дон, навстречу Мамаю, не допустив соединения его с Ягайло и Олегом. За один день поле решило спор, который Орда вела с Русью полтораста лет.

Теперь — о том, чего в этой победе не было. Первое: потери. Летописи говорят о «множестве» павших; современные историки (в частности, А. В. Журавель) называют цифры куда скромнее — тысячи, а не десятки тысяч. Но и по скромному счёту цвет дружин и воевод остался на поле. Второе: похода вглубь не последовало. Дмитрий не пошёл добивать; проводники‑сурожане, бывшие с войском, ждали, что он пойдёт на Крым. Не пошёл. Третье: не выиграли ни одного дипломатического обязательства. Мамай бежал и был добит Тохтамышем уже в Орде; ни один ярлык, ни одна дань, ни один договор не были переписаны на Куликовом поле.

И четвёртое, самое неудобное: практическим следствием победы стало усиление Орды. Мамая убрал Тохтамыш — хан сильный, законный и объединивший улусы. Через два года этот хан выжег Москву и получил выход за два года.

Главный счёт этого княжения. В 1382 году Тохтамыш пошёл на Русь изгоном — так, чтобы войска не успели собраться. Дмитрий узнал об этом в Москве, где на тот момент войска почти не было, и уехал его собирать: сначала в Переславль, потом в Кострому. Москва осталась без князя и без воевод.

Оборону держали горожане: они заперли ворота и не выпускали из города никого, а затем впустили в крепость литовских князей Дмитрия и Андрея Ольгердовичей со дружиной, и те приняли начальство над обороной. Москва три дня держалась против стен — а потом была взята обманом: нижегородские князья, присягнувшие Тохтамышу, целовали крест за него горожанам; когда ворота отворили, город разорили. Летописи говорят о десятках тысяч погибших и о том, что Москва сгорела вся. Устоял только каменный Кремль — да и то, вернее сказать, отстояли его изнутри, а не вокруг него.

Что дальше — известно: Дмитрий заключил с Тохтамышем соглашение, по которому ярлык остался в роду московских князей, а Дмитрий выплатил Орде выход за два следующих года вперёд — за годы, когда он Орде не платил. И — отдельно — по договору 1382 года Тверь вышла из‑под власти владимирского княжения; в договоре 1399 года тверской князь уже называется просто «братом», а не «младшим».

В 1386 году после нападений ушкуйников на волжские земли Дмитрий Иванович привёл войска из 29 волостей и встал в пятнадцати верстах от Новгорода. Новгород, не доводя до бою, заплатил контрибуцию — 8 000 рублей в два срока. Исследователи (А. А. Горский) отмечают разительное совпадение: та же самая сумма признавалась задолженностью Москвы по ордынскому выходу за 1381—1382 годы.

Даже военные действия против Новгорода шли в 1380‑х не против татарского хана, а «на нужды аханьи»: деньги с Новгорода шли на Орду. И Новгород этот долг помнил долго. В 1383 году он принял литовского князя Патрикея Наримунтовича, ещё за год до того — брата Патрикея Юрия: вече старалось не отстаивать русское, а уйти от Москвы. А слово «Литовский князь приглашён сидеть в Новгороде» — это не политика Москвы, это её неудача.

В самом конце жизни Дмитрий Иванович сделал две вещи, стоившие много крови. Первая: в 1388 году, за год до смерти, он арестовал серпуховских бояр и довёл двоюродного брата Владимира Андреевича Храброго до признания — тот назвал Дмитрия «отцом», а его сыновей «старшими братьями». Ценой был подкуп: Владимиру обещали прибавку владений. Обещание пришлось исполнить после смерти Дмитрия — Василий отдал Волоколамск и Ржев, потом обменял их на Углич и Козельск. Мир с Храбрым был скреплён за два месяца до смерти князя.

Вторая и куда хуже: завещание. Дмитрий первым из московских князей упомянул в завещании великое княжение (Владимир, Переяславль‑Залесский, Кострому) — то есть распорядился им как вотчиной, чего прежде не делали. Но указания на то, кто наследует после Василия Дмитриевича, остались неясными. И этой неясностью воспользовался брат — Юрий Дмитриевич: спор о престоле тянулся четверть века, до 1425 года шёл и дальше, и окончился войной, отнявшей у Московского княжества больше, чем отнял Мамай.

Спор этот — тоже дело рук Дмитрия: человека, который всю жизнь собирал землю под Москвой и не оставил понятного порядка, к кому она перейдёт. Костомаров писал о том, что эпоха его вообще принадлежит к самым несчастным и печальным эпохам истории многострадального русского народа. Приговор жёсткий, но не беспричинный.

Свиток этот писался бы коротко и лицемерно, если бы был здесь лишним. Он не лишний. Вот что осталось за скобками обвинительных глав — и что тоже верно.

Несть бо ту главы, аще несть тела; несть же ни тела, аще несть главы. Аще ли кто речёт: «се муж ратный и славен бысть», да не забыет, яко вся слава его содеяся на костех и из казны чёрных людей. Аще ли кто речёт: «он злый и порочный», да помянет: един князь на всю Русь дерзнул вынести Дон за плечами, и не скрыся. Слово о преставлении, с прибавкою от списателя

И последнее, честное: эта страница — нарочно одна сторона. Она несправедлива к Дмитрию Ивановичу ровно настолько, насколько несправедлив к нему школьный учебник, но в другую сторону. Соедините её с тем, что вы уже про него знали, — и только тогда получится человек: тридцать девять лет жизни, девять лет на престоле не по своим заслугам, победа, которой тысяча лет, и двадцать пять лет войны, начавшейся из-за недописанной строки в завещании.